БЕГ НА ХОДУЛЯХ
Учебные материалы


БЕГ НА ХОДУЛЯХ



Карта сайта

Загрузка...

На следующее утро экипаж, принадлежавший «Гостинице для всего мира», отвез Марианну в Пуэнт-де-Сюд, где, как нам известно, проживала графиня д'Энгранд.

Марианна явилась к графине одна. Это подозрительное обстоятельство послужило причиной холодного приема, который ей оказала графиня, но Марианна ожидала этого и отнюдь не была удивлена.

Единственно, что могло ее удивить, единственно, чего она как раз и не заметила, было величайшее внимание, с каким ее с ног до головы разглядывала маркиза де Пресиньи. Нечто гораздо большее, нежели простое любопытство, сквозило в проницательном, испытующем взоре, который устремила на Марианну богатая вдова.

Марианна держалась просто и достойно, выражая свою признательность Амелии; она нашла слова, до глубины души растрогавшие юную девушку, и, если бы не властный взгляд матери, она тут же протянула бы певице руку.

– Вы спасли меня от страшной опасности,– сказала ей Марианна,– от опасности, как уверяют, страшнейшей на свете: от грозившей мне смерти, и хотя у меня нет ни малейшего желания цепляться за жизнь, я все же должна поблагодарить вас, ибо вы пробудили во мне новые для меня и очень добрые чувства – чувства уважения и признательности.

Визит Марианны продолжался всего несколько минут; затем она встала и снова обратилась к Амелии:

– Мадемуазель, я дочь народа, и потому я суеверна; сколь ни мало места должна я занимать в вашей памяти, сколь ни велико расстояние, которое всегда будет разделять нас, я все же полагала бы, что не сумею выразить всей моей благодарности, если не приведу доказательства.

– Доказательства? – пробормотала графиня д'Энгранд.

– О, сударыня,– поспешно заговорила Марианна,– вы, конечно, могли бы подобрать раковину на морском берегу, и потому вы, конечно, разрешите вашей дочери принять от меня этот подарок – эта вещь драгоценна только благодаря своему происхождению.

И она смиренно протянула Амелии курильницу, эта вещица была и впрямь очень простой, но вместе с тем и великолепной работы.

Амелия взяла ее, предварительно испросив глазами разрешения у матери, молчание которой она истолковала как позволение.

– Какого же происхождения эта вещица? – спросила маркиза де Пресиньи, впервые вступая в разговор.

– Этим летом, после премьеры «Семирамиды»[17]мне подарил ее один из великих маэстро – Россини, которого на спектакль притащили почти насильно.

Это сообщение одновременно потрясло и графиню, и маркизу.

– По мнению маэстро,– продолжала Марианна, – ценность этого подарка увеличивает и делает его вдвойне драгоценным то обстоятельство, что некогда эта курильница принадлежала самой Малибран[18].

– Моей дочери неизвестно, кто такая Малибран, сударыня,– произнесла графиня д'Энгранд.

Марианна слегка покраснела.

– Малибран,– повернувшись к Амелии, печально заговорила она,– принадлежала к числу тех несчастных женщин, которым небо посылает душу, видимую так же ясно, как свет лампы, и гений которых такого рода, что приводит их к скорой смерти. Это была певица, мадемуазель. Возможно, через несколько лет, когда вы станете взрослой девушкой, вы услышите это имя в салонах, которые вас ожидают, или в украшенных гербами ложах Итальянской оперы – прислушайтесь, не бойтесь: это имя пробудит у вас лишь трогательные воспоминания и сладкие чувства; такова привилегия тех женщин, которые столь мужественно шагают от рампы к могиле. И тогда, мадемуазель, вы, которую все блага жизни легко могут сделать особой доброжелательной, соблаговолите вспомнить ту, которой вы спасли жизнь, и порой к прославленному имени Малибран присоедините недостойное имя Марианны.



– Марианны? – резко повторила г-жа д'Энгранд.

Ее глаза встретились с глазами маркизы де Пресиньи, которая улыбалась так, словно ожидала этого.

– Так вы Марианна?… Певица Марианна? -еще раз повторила г-жа д'Энгранд.

– Да, сударыня,– отвечала удивленная Марианна.

Как мы заметили прежде, Марианна встала; она уже намеревалась откланяться, когда г-жа д'Энгранд встала и заговорила с видом человека, принявшего определенное решение:

– Поступок моей дочери не заслуживает ничего иного, кроме простой благодарности; то, что она сделала для вас, она сделала бы ради любой другой особы. Заберите же вашу драгоценность, сударыня, заберите ее; вы не должны выпускать ее из своих рук.

И с этими словами, в которые она вложила все, чем можно оскорбить человека, не имея для этого другого средства, кроме голоса, г-жа д'Энгранд взяла курильницу из рук дочери и протянула ее Марианне.

– О! – прошептала Марианна, вздрогнув от обиды и удерживая готовые брызнуть слезы.

Снова усевшись в карету, которая привезла ее сюда, и прижимая платок к губам, Марианна всю дорогу от Пуэнт-де-Сюд до Тета клялась в вечной ненависти к надменному семейству д'Энграндов.

День уже был в разгаре. Шум голосов усилился, пушечные выстрелы возвестили о том, что праздник начался. Вдоль берега тянулись парадные кареты буржуа, которые явились сюда с первым поездом, и целые караваны купальщиков верхом на странного вида маленьких лошадках, которые шли по извилистым дорогам ланд Маразена и которые мели песок своими хвостами.

Если бы не обуревавшие ее тревожные чувства, Марианна, конечно, не удержалась бы и бросила бы взгляд на восхитительный, единственный в своем роде пейзаж, который ее окружал.

С одной стороны расстилались воды Аркашонского залива – просторная прихожая моря; с другой стороны простирались леса Тета, благоухающие смолой. Время от времени среди густых масс темной зелени взору открывались широкие аллеи, прорубленные во избежание пожаров, столь молниеносных и столь страшных в этом краю; дороги эти называются на гасконском наречии «bire-huc», что означает «отведи огонь». Однообразие однотонной, печальной зелени сосен порой нарушали красные побеги винограда и буйно разросшиеся кусты ежевики; кое-где показывались полузадушенные песком головки мака-самосейки и белой яснотки, и тогда цветовой контраст становился тем более очаровательным, что возникал совершенно неожиданно.

Когда же от этого зрелища взгляд обращался к редким домам, вырисовывающимся на голом берегу, можно было с удовлетворением отметить, что ни один из них еще не изуродовал себя теми «украшениями», которые ныне отвращают взоры на всех морских купаниях. Ни одного из тех «швейцарских домиков», которые словно сбежали с витрины кондитерской, никаких подражаний готическому стилю. Это были самые обыкновенные каменные жилые дома, немного мрачные, как и те края, где они стояли.

Место, известное под названием пляжа д'Эйрак, было центральным местом праздника; здесь было воздвигнуто нечто вроде амфитеатра, предназначенного для именитых граждан и платной публики.

Украшенные флагами мачты и разноцветные фонарики свидетельствовали о щедрости муниципалитета, проявляющейся одинаково на всей территории Франции. Купальщики и купальщицы уже заполнили скамьи амфитеатра; пестрые солнечные зонтики колыхались под ветром; золото соломенных шляп, которых здесь было множество, создавало впечатление волнующейся нивы. Что же касается тружеников, населяющих Тет,– смолокуров, пастухов, рыбаков,– то все они сгруппировались внизу, у подмостков и на песчаном берегу, ожидая спектакля, в котором большинство из них будет выступать в качестве актеров, и глядели на воды залива, изборожденные яликами, шлюпками, шаландами и ботами, которые должны были принять участие в состязаниях. Эта картина была одновременно и живописной, и величественной. В этих людях, почерневших от морского ветра и сгорбившихся от бурь, которые у берегов Гаскони страшнее, чем где бы то ни было еще, не следовало бы чересчур придирчиво искать красоту; но в них можно было найти неиссякаемую энергию, ловкость, силу. Привычка к труду и к опасности, жизнь в одном из самых суровых уголков земли в конце концов превратили этих людей из мятежников в весельчаков.

В ту пору в Тет-де-Бюше было всего-навсего три кабачка.

Есть на белом свете племена, которые никогда не развлекаются.

Напрасно также было бы искать здесь молодые женские лица; почти все женщины, будучи замужем за моряками, носили одинаковые черные платья, словно жили в вечном, тревожном ожидании вдовства. Будучи и сами морячками, они ходили, обнажив ноги выше колен; головы их были повязаны платками, концы которых завязывались надо лбом, а поверх платков, подобно гасильникам для свеч, были надеты соломенные шляпы с широкими бархатными лентами.

Перед регатой должен был состояться бег на ходулях – исключительно местное развлечение, заслуживающее описания.

Итак, мы до времени оставим одинокую, разъяренную Марианну на пути к «Гостинице для всего мира» и попросим у нашего читателя разрешения привести его на пляж д'Эйрак и показать ему бег на ходулях. И как знать, не встретим ли мы там кого-нибудь из действующих лиц этой истории?

Здесь было шестеро мужчин и четыре женщины, которых, выражаясь языком ипподромов, «пустили» в эти оригинальные «скачки». Женщины здесь принимают участие в спортивных состязаниях наравне с мужчинами. Итого было десять участников, десять «tchankas» – мы используем здесь наречие ландов, которое, возможно, поразило бы нас не меньше, нежели японский или китайский языки.

«Tchankas» – это люди, вставшие на ходули; «se tchanker» означает «встать на ходули».

Все десять «tchankas» были в костюмах, согласно традиции, одинаковых как для мужчин, так и для женщин, и состоящих из берета и шерстяного плаща, державшегося на плечах поверх застегнутого на все пуговицы камзола; ступни были голые, а ноги от ступней до колен были обернуты «camano», то есть мехом, обвязанным красными подвязками. Ходули были высотой в пять-шесть футов. Длинный шест служил третьей точкой опоры. На определенном расстоянии участники состязаний казались гигантскими кузнечиками. Но в этот момент поэтическая сторона странным образом теряла от этих черных костюмов и розовых плащей с капюшонами; только на ровных ландах нужно смотреть на «tchanka», неподвижно возвышающегося, похожего на одинокий треугольник, смотреть в тот час, когда он погружается в словно окровавленный вереск на горизонте, или же еще и тогда, когда, прислонившись к сосне, он спокойно вяжет чулки, охраняя стадо худых черных баранов.

Молчаливые, суровые, они привлекали к себе внимание с любопытством разглядывавшей их толпы, а между тем мысли их всецело были поглощены призом, который они собирались оспаривать друг у друга, призом, что и говорить, достаточно скромным: речь шла всего-навсего о двадцати франках – такова была награда, предназначавшаяся победителю. Но двадцать франков в глазах «tchanka» – это целое состояние!

Наконец, по знаку, данному распорядителем празднества, все десятеро с криками рассыпались по берегу.

Если бы не эти неописуемые гигантские ноги, зрители могли подумать, что они присутствуют при арабской джигитовке.

Это были точь-в-точь такие же упражнения, выполняемые с той же скоростью или, вернее, с такой же головокружительной быстротой, на условиях, граничивших с невозможным, и на земле, вонзаясь в которую ходули оставляли ямку около фута глубиной. Плащи, вздымаемые ветром, подобно плащам арабских всадников, летали и вращались вокруг своих владельцев с такой легкостью, словно никаких ходуль и не было. Женщины ни в чем не уступали мужчинам: одна из них пришла к установленной цели второй; на их долю доставались самые пронзительные и самые одобрительные крики зрителей.

К концу состязаний приберегли самое трудное препятствие: десятеро «tchankas» преодолели преграду в двадцать футов высотой под единодушные аплодисменты.

Победителем был объявлен Пеше, лодочник «Гостиницы для всего мира», который был мастером на все руки.

Во время бега на ходулях каждый «tchanka» выполнял и упражнения собственного изобретения с целью увеличить щедрость амфитеатра.

Одни «tchankas» прыгали, скрестив ноги, садились и вставали без малейших усилий.

Другие на ходу поднимали монеты, которые бросили им зрители, и это зрелище тоже было из ряда вон выходящим.

Зрители видели, как на бегу человек внезапно останавливался, ходули наклонялись, рушились, и между тремя высокими деревьями шевелилось нечто, похожее на паука-сенокосца с огромными лапами; это продолжалось одно мгновение, и, прежде чем зритель успевал вскрикнуть, ходули с молниеносной быстротой становились перпендикулярно земле, и человек уже снова возвышался на ходулях, продолжая свой бег!

В два часа дня началась регата; солнце на несколько минут скрылось, словно для того, чтобы отдать Аркашонскому заливу весь свой блеск и всю свою чистоту. Воздух стал более тяжелым, порывы ветра – более редкими и более насыщенными ароматными запахами леса. Издали казалось, что дюны, вздымавшие фантастические очертания своих верхушек, превратились в сверкающие кристаллы.

Именно в это время, самое чудесное время дня, все лодки, участвующие в состязаниях, словно повинуясь единому побуждению, заскользили по воде; паруса надувались и хлопали; весла одновременно поднимались, погружались в воду и снова появлялись на поверхности, разрывая волну, как легкое кружево. Многоголосый крик, сопровождавший отъезд лодок, прозвучал и затерялся в бесконечности; эхо ему не ответило; лодки, быстро уменьшаясь, удалялись, и вскоре на гладкой теперь поверхности залива остались лишь алмазы, вспыхивающие то там, то сям на этом громадном зеркале.

Среди зрителей был один, один-единственный, чье внимание не было всецело поглощено этой поразительной картиной. То был Иреней.

Со вчерашнего вечера он не видел господина Бланшара, и теперь его замешательство дошло до предела. Один из официантов гостиницы уверял, что утром видел, как тот направлялся к железнодорожному вокзалу, откуда начинался путь на Бордо.

Иреней не мог усидеть на месте; взгляд его блуждал то по толпе, то по дорогам. Он с отчаянием видел, что день уже в разгаре.

Внезапно чья-то рука легла на его плечо, это заставило его оглянуться, и у него вырвался вздох облегчения.

Рядом с ним, весь запыленный, стоял господин Бланшар.

– Ну что? – поспешно спросил Иреней.

– Да что ж, все улажено; вы деретесь завтра на рассвете в дюнах.

– А род оружия?

– Пистолеты,– отвечал господин Бланшар.

– Что ж, пусть будут пистолеты.

– Кроме меня, будут и другие секунданты, а лодочник взялся проводить нас туда.

– Это не имеет значения,– сказал Иреней.– Попросив вас взяться за это дело, я заранее одобрил все ваши действия. Но объясните мне, почему я увидел вас только теперь: разве вы не понимаете, что я считал минуты в ожидании вас?

– Дуэль, как вам хорошо известно, дело серьезное, особливо в этой пустыне, в которой мы все очутились,– отвечал господин Бланшар.– Где прикажете найти здесь оружейника? Мне пришлось сесть на первый поезд и отправиться за пистолетами в Бордо, куда меня призывали и мои собственные дела…

Иреней сделал знак, показывающий, что скромность не позволяет ему интересоваться делами господина Бланшара.

– О, сущие пустяки!…– продолжал тот.– Я должен был взять одну вещь, отданную на хранение нотариусу… И в конце концов я, кажется, не потратил время даром.

– Нет, нет, конечно, нет,– поторопился заметить Иреней,– и теперь мне остается только, в свою очередь, исполнить свое обещание.

– Иного я от вас и не ожидал.

– Госпожа д'Энгранд, побежденная просьбами мэра Тета, обещала прийти сегодня вечером на благотворительный концерт. Она придет вместе с дочерью и сестрой.

– И что же дальше?

– А дальше, если вы не возражаете, я воспользуюсь этим обстоятельством и представлю вас им.

Господин Бланшар, казалось, задумался.

– Да,– произнес он через несколько мгновений таким тоном, как если бы он разговаривал сам с собой.– Да, вы правы… Здесь или у них… это ведь нейтральная территория. А кроме того, в шуме, в толпе мне будет легче найти удобный случай… Итак, решено, до вечера!

Иреней был слишком занят своими мыслями, чтобы обратить внимание на эту речь господина Бланшара, произнесенную к тому же вполголоса.

Но тут он заметил, что господин Бланшар намеревается уходить.

– Куда же вы?– спросил Иреней.

– Я хочу предупредить нашего лодочника и договориться с ним на завтрашнее утро. Я вижу его: он вон там, внизу, среди этих дикарей и дикарок.

В самом деле: Пеше (речь шла именно о нем) в настоящий момент находился в центре завистливого внимания своих земляков. И так как всякий триумф имеет и свою обратную сторону, те из «tchankas», кто был больше других недоволен успехом Пеше, грозили ему расправой; они обвиняли его в том, что он коварно подшиб своей палкой ходули двух или трех «tchankas» в тот самый момент, когда они уже вот-вот должны были его опередить и достигнуть цели. Появление господина Бланшара помешало или, по крайней мере, задержало приведение их угроз в действие: заметив, что он намеревается поговорить с Пеше, они расступились и предоставили ему возможность потолковать с лодочником.

Их разговор не занял много времени.

Мы уже дали понять читателю, что Пеше отнюдь не принадлежал к числу людей щепетильных. Хотя господин Бланшар и не объяснил ему, в чем дело, он обещал, что в пять часов утра будет ждать со своей лодкой на некотором расстоянии от гостиницы и отвезет господина Бланшара и его друзей в такое место, где, по его, Пеше, мнению, нет ни малейшей опасности, что кто-нибудь их побеспокоит.

Удовлетворенный заверением Пеше, господин Бланшар пошел своей дорогой, думая только о том, что вечером он будет представлен графине д'Энгранд и маркизе де Пресиньи.

Эта неотвязная мысль помешала ему заметить, что около четверти часа за ним на почтительном расстоянии шла и наблюдала какая-то женщина, густая вуаль которой не позволяла разглядеть ее лицо.

VII



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная