Учебные материалы


Pov Tom. 9 страница



Карта сайта leprotextile.ru

Вышли, оделись и, взявшись за руки, побрели на кухню. Неспешно все. Он занялся приготовлением кофе, того самого, полюбившегося миллионы лет тому назад. И тут же назрел вопрос:

- Малыш, - смолчал по поводу его легкого смешка, - раньше кофе тебе не приходилось готовить самому, оно само готовилось. Почему сейчас иначе?

- Я же тебе говорил, что все зависит от моего желания. Большинство что ты видишь, делаю я, подгоняя пространство под свое, так скажем, настроение. Понимаешь?

- Да кажется… а это трудно? Нет, я не про настроение. Трудно менять пространство?

- Хороший вопрос. Трудновато, я после масштабных преобразований слабею, овощем становлюсь, – и улыбается, одновременно ставя на стол, кофе и конфеты, те самые, пьяные.

Я улыбнулся воспоминаниям, и тут же сказал:

- ОГО!!! Ни черта себе! Я представляю, как ты себя чувствовал после ночи на пляже?!

- О… да кстати, прекрасно я себя чувствовал, комната как-то сама собой обзавелась постелью, чему я был несказанно рад, и я выспался в твоих объятиях, родной.

Я притянул его за голову сцеловав вишню с его губ.

Мы улыбались, курили, много вспоминали, что произошло с нами за время знакомства, стараясь сберечь эмоции друг друга.

- Я захотел тебя сразу, – прошептал он, немного смутившись.

- Я тоже… сразу, - ответил я и добавил: – и полюбил.

- Полюбил, – глубоко произнес он, потом пальцами руки провел по моим глазам и губам, - это самое важное… что я знаю.

- Я тоже мой хороший. Я тоже так это чувствую. Взял его руку и, поднеся к губам, надолго прижался к ладони. В голове выстрелила боль. Я понял - меня на ночь не оставят. Стало удушающее плохо. Сердце застучало как бешенное, тошнота подкатила, я сглотнул, и рука Билла задрожала в моей. Я успел прошептать «люблю», прежде чем унестись по черно-фиолетовому коридору на встречу к неизбежному.

***

Просыпаться было отвратительно, и первое желание было прижаться всем лицом к толчку, чтобы выполнить сразу две задачи: остудиться и вывернуть желудок наизнанку. На звуки свалившегося тела прилетела Марго и без вопросов помогла добраться до туалета, где руками придерживала мои растрепавшиеся дреды. Она совершенно не смущалась тому факту, что содержимое моего желудка отдавало мерзостью и на вид было не лучше. Когда стало чуть легче, Марго помогла мне подняться, проводив до постели и всучила влажные салфетки со стаканом воды, чтобы сполоснуть рот. Я знаком попросил её уйти, потому что горло драло болью. В голове словно производилось извержение вулкана. Я лег на бок, старательно выискивая положение, в котором не так бы тошнило. И успокоился только когда представил, что подушка под щекой эта рука Билла. Его образ помог справиться с дрожью и слабостью. Я уснул.

Проспав практически целый день, благодаря лекарствам, которыми меня даже во сне пичкали, я проснулся. Вот же черт, целый день!

Чувствовал я себя уже нормально и позже меня навестил Георг, который зашел с явным расстройством на лице.

- Здравствуй Том, - грустно произнес он.

- Здравствуйте профессор.

- Ну… как ты себя чувствуешь?

- Уже хорошо, – бодро отрапортовал я.

- Хмм… Да Том, нам многое нужно с тобой обсудить. Первое это то, что я нахожусь в тупике сейчас. Мне не нравится, как работает твое сердце. Пока показатели угрожающие, но на грани нормы. Я так понимаю, вечер удался? – рвано закончил он.

- Вечер? – я не прикидывался идиотом, я просто не понимал его язвительности в конце, но, сделав акцент, продолжил: - вечер прошел хорошо, как и тот, что перед ним был.

- Да… я понимаю… Том, послушай я думаю тебе необходимо будет сейчас пресекать все физические контакты, находясь там.

- Пресекать?

- Да Том, пресекать. И кстати вы весь вечер провели одни?

- Да, мы были одни, и все прошло по прежнему сценарию.

- Насчет предупреждения, думаю, повторять несколько раз не придется?

Загрузка...

- Нет, – жестко буркнул я и продолжил: - сэр, можно вопрос? – Фаррел кивнул, – а может в мое состояние вмешивается то, каким образом вы меня возвращаете сюда?

- Исключено Том, – твердо ответил он, - я тестировал аппарат несколько ранее, побочных эффектов не должно быть. Ну что, я пойду, - заторопился он, но прибавил: - увидимся завтра вечером на инъекции.

Я кивнул. Завтра.

Ночь прошла спокойно. Марго с самого утра отпаивала меня безвкусными бульонами. Но от них не тянуло к толчку. Тело ломило от слабости, а головокружение не покидало, так что это ощущение становилось привычным ближе к вечеру.

Я сражался сам с собой, и единственное что мне помогало это мысль о том, что вечером я буду дома, с ним. Очередное обследование, сколько можно обследовать? Мое в край истерзанное тело не сопротивлялось ничему. Все что хотите, только быстрее ради бога. Не хорошо как-то, неспокойно, и от собственной слабости, и от мимолетных взглядов, и шушуканья за спиной. Осточертело все.

Я дожил, протянул руку для очередной порции свободы и радости. Понимая, что да, это наркотик, но я не откажусь от него. Это правильно как-то, все что есть.

Бегу. Сегодня метет, ветром сдувает и пронизывает холодом, снежинки огромные. Красиво, хоть и холодно. Мои шаги замедленны, и это злит.

Дохожу, в окне приветливо горит яркий свет. Билл.

С порога захожу, сам снимая шарф и куртку. Билл идет ко мне навстречу, и уже протягивает руки. Обнимает и приникает всем телом, я ослабшими руками что есть силы сжимаю его. Он сразу чувствует мое состояние, говорит:

- Привет родной. Что случилось? – отстраняется и в его глазах бьется тревога.

- Привет мой хороший, – шепчу, снова прижимаюсь, – все нормально, просто я сегодня себя не очень хорошо чувствую. А ты как? - вглядываюсь в него.

- Я хорошо, – говорит он и тянется ко мне, приникая к моим губам мягко и нежно, чуть скользнув внутрь своим языком. - Ты замерз совсем, пойдем греться.

Киваю и иду за ним. На меня волнами накатывает сонливость, усталость и покой. Он идет впереди, я пристраиваюсь сзади, опустив голову ему на спину и обнимая спереди руками. Он останавливается, откидывает голову и говорит:

- Я тебя люблю Том.

- И я тебя люблю Билл.

- Я скучал. Все время ждал, когда ты придешь… только знаешь, - он развернулся ко мне, обнимая в ответ, – теперь я не боюсь что ты не захочешь вернуться.

Я улыбнулся и прошептал:

- И правильно, не надо этого бояться. Я вернусь, ты же знаешь?

Посмотрел ему в глаза и он кивнул. Ещё целовались, потом пили чай. Сегодня чай, я рад. Какая разница что пить?

Запахи будоражат кровь, горячая жидкость проносится по телу, даря тепло и радость. Постепенно согреваюсь, и становится совсем хорошо. Мы с Биллом уютно молчим, и улыбаемся в промежутках. Теперь все замечательно.

- Расскажи мне что-нибудь, – просит он.

- Что ты хочешь знать?

- О тебе, что-то личное, что-то твое… любил ли кого-нибудь? – он волнуется об уместности вопроса.

- Малыш… я никого не любил до тебя, нет, не сомневайся. Не пришлось, некогда было. Были две девушки, с которыми были странные отношения, не то встречи, не то секс на раз, и не более. Я практически не говорил с ними. Первая ещё в школе, вторая после окончания, и все. В общем, никаких отношений. Вот.

- Да Том, я понимаю, я просто знаю тебя. Мне и жаль, и нет, что почти ничего не было. Я не знаю, как сказать об этом… я так счастлив, что ты выбрал меня.

- Билл, я практически сразу понял, что ты единственный человек, которого я бы хотел видеть рядом. Ты единственный.

Он, взяв мою руку, прижался к ней губами, и опустил взгляд. А я гладил его по голове.

Мы немного так посидели, а потом он вскинулся:

- Я же тебе сюрприз готовил.

- Масштабный?

- Нееет, – тянет он, – для души.

- Ну, показывай, - счастливо улыбаюсь я.

Проходим туда, где терраса, эдакий пункт назначения, и у меня легкий трепет от предвкушения. Захожу и вижу все тот же балкон, все тот же столик, и меня слепит бордовый свет закатного солнца прямо в глаза. Оно катится за лиловые горы. Ну и вечер, а внизу, совсем рядом, прямо под нами начинается зеленый ковер травы. Там дальше идут деревья, которые стоят одетые в шапки бело–розовых цветов. В воздухе пахнет маем, талой водой. Свежесть, красота.

- Весна, – шепчу я, оглядываясь на него.

Он кивает и зовет:

- Идем сюда, – оказывается, и на балконе произошли изменения, но я их не увидел.

На небольшом расстоянии от столика, разместилась большая скамья с удобной спинкой, подвешенная на цепях к потолку. Мы садимся, держась за руки, и Билл подбирает ноги, а я слегка оттолкнувшись одной ногой раскачиваю качели. Смотрим друг другу в глаза. У него сегодня они отдают золотистыми бликами и радостью. Хорошо и спокойно. Он говорит мне:

- Смотри и слушай.

Полилась какая-то музыка, еле слышно. Что-то знакомое, ощутимое так, на интуиции. Композиция со скрипичными инструментами, с протяжными звуками и трелями. Я не привыкну к чудесам, я наверное просто буду ими жить. Билл неотрывно смотрит вперед и я тоже. Под звуки музыки с деревьев синхронно мягко облетают цветы. Они собираются в сферы, каждая над своим деревом. Музыка усиливается. Гремит гром или что это, я не знаю, но сердце вздрогнуло, и сферы распадаются, образуя спиральные линии, которые плывут друг к другу. Постепенно соединяясь в огромное вибрирующее кольцо. Мелодия становится рваной, но как и прежде очень красивой и нежной. В эти разрывы кольцо меняет формы, становясь формами цветов различных видов, танцуя и переплетаясь. А к окончанию цветы уже все вместе образовали огромный шар, который медленно кружась начал приближаться к нам.

Звуки становились чуть громче, сфера приблизилась к балкону. Я словно ведомый Биллом протянул руку и взял себе маленький четырехлистный цветок, возвращая руку с ним к губам, чтобы ощутить нежность его лепестков и запах. Это головокружительные ощущения, слитые сейчас во мне в единое чувство восторга.

Музыка стала убывать, становясь тоньше и призрачней. Шар отдалялся и, застыв в центре, стал гармонично подниматься ввысь, все выше и выше. Пока звуки не стихли, и опять раздался гром, от которого дрогнуло сердце. А шар распался, разлетаясь дождем из цветов, многие из которых сыпались на землю, некоторые умудрялись вновь попасть на родные ветви. Цветопад прекращался, и вместо него начали падать тяжелые капли дождя, орошая все вокруг, и вытаскивая наружу все глубинные запахи. Влажные цветочные, запахи весенней грозы. Я поднял глаза к небу и увидел красивые багряные тучи, готовые вылить на нас сейчас целый поток.

Боже, как это прекрасно! У меня внутри все раздирало от эмоций таких тяжелых, чувственных, пьянящих.

- Билл, – тяну я, оборачиваясь потрясенным взором к нему, – это было чудесно.

Мой голос хрипит, выдавая все что чувствую. Но не передать этого и Билл это знает и видит, двигается ближе ко мне, и я беру в ладони его лицо:

- Ты мое чудо. Самое красивое в жизни я видел в тебе, в твоих глазах, и в твоих дарах мне.

Он сцеловывает последние слова, мягко захватывая мои губы. И мои руки уходят на его шею, а потом и вниз, прижимая к себе. Я пью его вкус, его сладость, его мысли. Его язык нежно трется о мой, я начинаю стонать в голос. Накатывает волнами бурлящее чувство свободы. Он снижает обороты, и я не спрашиваю почему, я знаю, что он думает, а думает он обо мне. Мы мягко отстраняемся, он трется о мою грудь щекой, потом разворачивается и ложится спиной на скамью, сгибая ноги в коленях. Укладывает голову мне на бедра, и берет мою руку обеими своими. Я немного раскачал качели, и мы слушали теплый ливень идущий совсем рядом. Впервые не снег, впервые… это до того потрясает.

- Спой мне котенок, как тогда, – я улыбаюсь и глажу его скулу.

- Ты ещё не поражен моими вокальными способностями?

- Не до конца. Вот, хочу вволю насладиться.

- Что ж, - смеюсь я, – попробуй.

Немного собираюсь и пою мамину колыбельную, как могу, как умею. И звуки дождя вторят ей. Билл улыбается. Я закончил песню, вместо протяжной высокой ноты, каким-то смешным хрипом. И мы оба засмеялись.

- Том, а спой ещё что-нибудь? – просит он.

- О, я вижу на тебя малыш, мое пение производит впечатление? – тревожась за слух Билла, говорю я.

- Определенно производит, – смеется гадёныш, потом посерьезнев просит, – спой а? Том, давай, я люблю тебя слушать.

Я прикидываю что-нибудь в своей памяти, и ничего не помню, ни одной строчки из любимых песен. И вдруг слова одной вспомнились. Nirvana – The man who sold the world.

О да, сейчас спою. Это же отвратительно петь вот так, без сопровождения потрясающих звуков гитары и басов. Черт, да это вообще гнусно пытаться петь это чудо. Но… я уже пою. Уже подкатываясь к куплетам, заменяя голос своими чувствами как могу. Заходя уже на your face to face.

Кошмар, но Биллу нравится, просто вижу что нравится. Отпускаю себя и пою до конца. Билл целует мою ладонь, и говорит:

- Ты замечательно поешь.

Я киваю, говоря себе, спорить с влюбленным человеком бесполезно, а он влюблен, каждой своей клеткой вижу это, и тянусь к нему.

Меня стрелой пронзает боль, из легких уходит воздух, я стараюсь сдержать остекленевший взгляд, рука моя дрогнула в его. Он вгляделся тревожно тепло и я успел… успел сказать что «люблю».

Часть третья. С небес на землю… Во рту вкус ваты. Я слегка шевелю языком, это получается не сразу. О том, чтобы открыть глаза я не думаю совсем. Пытаюсь сделать вдох, мне мешает что-то, оно во мне, в носу. Попытка сделать этот один злосчастный глоток воздуха режет внутренности раскаленными прутьями. Вспышка света обдала жаром веки с внутренней стороны. Я почувствовал кипящую жижу на самом краю век, и нечто мерзко холодное потекло по щеке. Нарастающий в ушах гул говорил о том, что мир звуков был не для меня какое-то время. А сейчас тысячи пчел прямо над моим ухом и, похоже, они влетают в него. Там неприятно колет, и вспыхивает огнем обжигающая боль. Она нарастает и хочется завыть, но это тоже не выходит. Ненавижу… ненавижу себя за то что больно. Почему никто не вырубит меня. Пожалуйста, дайте что-нибудь…

У меня убирают трубку из носа. Мерзкий шланг совершает путешествие от моей разодранной глотки наверх. И укол, я чувствую его.

Несколько дней проходят примерно так же как всегда, в том же порядке. Дышу сам, пытаюсь шевелить отдельными конечностями, вижу плохо, в основном свет и тень. Соображаю туго, не хочу ничего.

Капельница всегда. Пить дают понемногу, кто не знаю. Слух восстановился не полностью, и я не слышу разницы в звуках, лишь изредка выдергивая буквы, а то и слова.

Зато помню все и держусь на последних потрясающих часах жизни. И на воспоминании о нем - Билле. Просто вспоминая, какое у него лицо.

Сплю много, чаще под действием лекарств.

Потом не знаю когда, я начал шевелить пальцами и стал потихоньку открывать глаза. Все расплывчатое поначалу раздражало, но постепенно стало складываться в очертания. Слышать стал тоже лучше, но с самого начала плохо складывал слова в предложения. И говорили при мне мало. Я восстанавливался, а понял это по тому что уже не больно. И когда руки и ноги ожили, глаза разглядели потрясенную и посеревшую Марго, и я ей хрипнул – пить, самостоятельно, вот тогда был почти триумф.

Ещё пару дней ушло на то, что я начал вставать и пить свой бульон с помощью своей, хоть и дрожащей руки. Я пришел в себя, Марго сказала, что вечером зайдет Фарелл, которого я не видел уже давно. И тревога, связанная с его визитом просто мозги скручивала. Я не знал, что ждать и что думать. Питаемый верой, что осложнения прошли, и скоро я увижу Билла.

Все это время, около недели, пока я восстанавливался, я успокаивал себя тем, что скоро его увижу, и тем, что он знает - я вернусь. Он знает.

Эти убеждения то проходили, то нет. И все же я ими питался, как пищей голодный путник. Сегодня значимый день, я сразу это понял, едва проснулся. И Марго принесшая весть о визите Георга только подтвердила все что было на уровне интуиции.

Вечер наступил быстро. Я ждал, а Георг все не шел. В волнении и сомнениях я искусал костяшки пальцев. Но спустя какое-то время он все же пришел, я даже выдохнул облегченно и громко.

- Здравствуй, Том, – его лицо выглядело постаревшим, глаза тусклыми, ничего не выражающими. Тон был безразличным.

- Здравствуйте.

Он подошел к окну и долго стоял глядя на улицу, а я все ждал, что же он скажет. Долго ждал и уже усилием воли заставил расслабленно облокотиться о подушку, садясь в кровати.

- Том, я запретил персоналу говорить с тобой о случившемся. Я знаю, Возможно Марго тебе об этом сказала, так? – я кивнул, – правильно, правильно. Прежде всего, ты должен знать, какое сегодня число. Итак, сегодня двадцать первое марта.

- Что? Как это? – в шоке произнес я.

- У тебя была остановка сердца. Потом ты провел три недели в коме. Пришел в себя полторы недели назад.

Я пытался переварить услышанное, он тоже смотрел на меня, но как-то безучастно. Потом все же заговорил:

- Том, я полагаю что теперь все твои обязательства по контракту выполнены, и мы можем остановить эксперимент.

- Что? – вскричал я, – вы не можете…

- Что значит не могу? – рассердился он, - выслушай меня внимательно Том. Все что от тебя требовалось ты сделал, Отрицательные это результаты или нет, судить мне. И ещё, в мои планы не входит отягчать совесть твоей смертью. Ещё одна инъекция может к этому привести. Сейчас уже практически все результаты тестирований получены. Последние приемы тобой лекарства вызвали сложнейшее отторжение организма. И я не вижу причин для дальнейшего сотрудничества с тобой.

- Вы не можете так поступить, я люблю е… - и запнулся, я не смог сказать вслух «его», физически не мог. Потом, пока Фарелл молчал, я пробовал произнести вслух «Билл», и никак. Что-то мешало произнести это. Я чувствовал дикую потребность проорать его имя вслух. И не мог. Это обещание ему, не говорить о нем. Я не знаю как это действовало, но это точно оно. В приступе паники я закрыл глаза руками и почувствовал, что по лицу ползут гадкие слезы.

Фарелл подошел ко мне, и бесцветным тоном сказал:

- Том, это иллюзия, мне жаль что ты в неё поверил. Надо возвращаться к жизни.

Я молчал, внутри все рвалось, я больше его не увижу… не увижу… никогда…

- Том, Том, это скорее всего наша последняя встреча, - я вскинул заплаканные, безумные глаза в немой мольбе и не мог произнести ни звука, мне словно заклеили рот. - Том, я ещё раз повторюсь, ты выполнил, свою часть сделки, и у меня нет оснований для претензий. Я свою часть тоже. Кэтрин по твоему решению, может продолжать обучаться в интернате. Мне было приятно познакомиться с вами. И это все, что я хотел тебе сказать. Завтра с утра ты покинешь лабораторию. Прощай Том, удачи тебе.

Он ушел, уничтожив меня короткими фразами, которые по кругу слились в приговор.

Я тебя не увижу… хороший мой… это конец…

Я рву зубами простынь скатившись с кровати, в процессе слыша только свои стоны. Теперь могу, с*ка, только теперь могу выть тихонько «Билл, Билл…»

Бесконечность это много? Для меня до самого конца. Рвать то что рвется, разбивать то что бьется, и не иметь сил сделать что-то с попытками остановиться.

А потом рисовал волны идиотизма на порезанных чем-то стенах. Перевернутую восьмерку.

Вам когда-нибудь сообщали что близкого, любимого человека для вас больше нет. Если да… то вы все равно вряд ли поймете. Одно только мерзкое «иллюзия» чего стоит.

Я не уверен что хочу дышать.

Утром мою палату не узнали, и меня похоже тоже. Я не чувствуя лица, и не думаю что оно на месте. Я бы ударил Марго, эту девушку, которая… а что она мне сделала? А какая разница, все равно бы ударил, за все.

Я выходил утром в эту жизнь, обретая все - деньги, свободу, возможности, будущее Кэтти, лишаясь клейма нищеты и… потеряв себя.

Я ненавижу эту жизнь. И люблю… и буду…

Я уже сошел с ума, поздно ставить диагнозы.

***

Первые несколько дней туман, и на дорогах, и в моей голове. Забрал ключи у соседки, поставил на место цветы, ходил по комнатам, пил невкусный чай, потом выходил на улицу. Все неважное происходит само. Спал, не спал, не помню. Знаю одно, я вставал с мыслью о нем, и засыпал с ней.

Очередной вечер, дождь. Я иду на улицу, и кажутся бесконечными дороги, дома, перекрестки. Ведь ищу одну определенную улицу, один определенный дом. И мне до одури не хватает снега.

Мир предстает в свете бесконечного числа вопросов, на которые нет, и не может быть ответов. Почему? Тишина…

Почему мир жесток, почему мы горим, почему между строк получается дым, и стальной небосвод смотрит взором чужим, я не стану другим, ты не станешь другим.

Курю, глядя на движение машин.

И когда вновь прихожу «домой» заходится сердце воспоминаниями…

Бывает, когда я вру себе, мечтая, чтобы кто-то «добрый» стер мне память. Только возникает встречный вопрос, а как живут без души? Бред, конечно. Хотя можно было бы пойти к Георгу… задать научный вопрос или дозу попросить.

Последнее мне не дадут. Я не знаю, боюсь ли умереть? Боюсь, конечно, только идиоты не боятся, но боюсь не за себя. За котенка. Она скоро приедет и чуть смягчит мои печали в эти безрадостные выходные. Ждать можно сколько угодно, но только когда ты знаешь, что будет результат у твоих ожиданий. А когда ждать нечего? Вот здесь мир и меняется, становится тусклым. Я теперь знаю, что чувствовал Билл, будучи запертым в четырех стенах, без желаний, без ощущений. Каково это… как он там? Как он? Дохожу до этих мыслей, и меня волной боль скашивает. Что-то в стену летит, разбивается. Я не собираю. Зачем?

Мысленно могу лишь говорить ему: люблю тебя, я всегда с тобой.

Я идиот, на кой хрен ему мои мысли, когда сам пожинаю то, что значит быть без него.

Жизнь дерьмо, я знал это всегда, но с маниакальным упорством пытался доказать себе, что хотя бы вера во что-то лучшее, имеет право существовать. Есть неопределенность… Когда-то этот удел притягивал, пугал, но манил. А вдруг? И теперь я понимаю, все вокруг это совсем не то что мы видим, это лишь наша иллюзия. Когда мой мир стал дешевой картинкой? Слишком далеко от нас то время.

Я не допил любовь, а мне сказали теперь это твоя жизнь, новая. Но это совсем не новая жизнь, все по старому, но иначе. Если бы знать как изменить это, как изменить все. Я знаю, кто может изменить, и цена… здесь не вопрос цены, я бы заплатил, но не могу. И дико смешно, что абсолютно нет выбора. Но это не новая жизнь, все по старому, потому что жизнь - дерьмо.

Я схожу с ума и лезу на стены. Я жду Кэтти как бога, потому что иначе не выжить. Она приезжает, счастливая в свои выходные и в недоумении смотрит на брата, которого не узнает. Я её понимаю. Она спрашивает, и на большинство вопросов я не отвечаю, она тревожится, приходится брать себя в руки. С ней легче. Обниму покрепче, поцелую макушку, и чуть не разорву сердце, тем, чем я поклялся не заниматься, не плакать. Мужчины не плачут. Они, вместо того чтобы выпускать наружу, все что наболело, царапают этим содержимым себе все внутренности. И во мне скребется и царапается. Теряю желание говорить. Кэтти надоело глядеть на мои попытки быть живым и вытаскивает меня на прогулку. Что я там не видел, малыш? Прости, внутри нет ни одного целого места. Все какое-то поломанное. Но ты, Кэтти, ты вытаскиваешь во мне желание жить…

Становится немного легче.

Честно, я не путаю Билла и свою зависимость от него, просто живу мыслями о нем. Я теперь не думаю о том, что сейчас делает Билл, я думаю о том, что бы он сделал на моем месте. Надо пытаться занять свою жизнь чем–то интересным.

А ещё неосознанно боюсь, что Кэтти уедет. Это последнее воскресенье, потом она вернется в интернат. Ей необходимы какие-то покупки, и мы вместе идем по магазинам, предварительно сняв небольшую сумму с её счета. Покупаем для котенка красивую и дорогую одежду. Она радуется, что я с удовольствием разглядываю, как она в ней выглядит. Потом она уговаривает меня купить что-то себе, и я иду у неё на поводу, ей приятно. Выбираю одежду, которую никогда не купил бы, красивую шелковую рубашку темно сливового цвета, похожая была у Билла. И брюки из хорошей черной ткани, немного облегающие, тоже… в общем как у него. И думаю, что носить эти вещи, будет правильным быть похожим на него.

Ночевала Кэтти со мной и всяческий погром устроенный мною накануне, я устранял так, что у неё не было лишних вопросов. К ночи, когда время было уже совсем позднее, она заставила меня померить новую одежду. Я и сам надо сказать хотел этого. Просто посмотреть на себя со стороны. Ничего из того что я ожидал увидеть в зеркале не было, силуэт только. Это опять придавило. И котенок настороженно завела разговор снова:

- Том, что с тобой? Ты на себя не похож… Эти вещи… ты же никогда так не одевался?

- Это… называется смена имиджа Кэтти, – улыбнулся ей я.

Она покачала головой, как-то совсем по взрослому и добавила:

- Мне кажется, ты влюбился.

Я посмотрел на неё странно, не зная что и сказать на такое заявление. Ещё вчера проигнорировал бы, а сегодня вроде полегче, вроде…

- Да Кэтти, я полюбил одного человека… - зря все таки…

- И кто это, я её знаю? Это Дженис?

- Какая Дженис? А, нет, не она. Кэтти, послушай, ты не знаешь этого человека и вместе мы не будем, так что я тебя вряд ли познакомлю с…

- А как зовут? И почему не будете вместе?

- Кэтти, без вопросов, не заставляй меня пожалеть о том что сказал, - получилось грубовато и мой ребенок, сразу помрачнела. - Ну же котенок, не дуйся. Просто не могу рассказать, это большая тайна.

- Том, ну хотя бы имя?

- Нет, котенок, не могу.

- Ну и не говори, я и так знаю.

- Как знаешь, откуда? – шокировано смотрел я на сестру.

- Я думаю что знаю, у тебя везде ручкой исписано. Посмотри вот, на книжке, на тетрадке, даже на столе, видишь?

Я оглядел предметы, что она называла, и в самом деле увидел, что они исписаны именем его.

- Билл, это какое то мужское имя.

- Давай котенок, спать пора. Завтра утром рано надо будет ехать в интернат.

- Не хочу спать, ещё рано, - закапризничала она.

Я, особо не церемонясь, затолкал её в кровать, а сам ушел на кухню, где стало привычным убивать бессонницу литрами кофе. Казалось, меня постирали и отжали, внутри слишком пусто. И я все же засыпаю лицом на столе. Во сне темные тени мелькали перед лицом, не понять, не почувствовать. Просто тени.

Как только Кэтти осталась за дверьми интерната, я понял, что сейчас одиночество для меня все же лучше, проще. Стыдно до безумия, но по другому значит врать себе… мне стало проще одному. Смириться… все только и говорит об этом. А самое интересное это видеть на улицах лица. Конечно, раньше и в голову не приходило делить лица, а вот теперь есть два типа, те, кто как и я, без ничего за душой, где только боль. И те, кто ещё этого не знает. Странно вся жизнь несется перед глазами и только теперь складывается в пазл. Я словно все время шел к этому. Болеть только им одним.

Билл… мне каждый вздох говорит лишь о том, что тебя рядом нет. Я скучаю, теперь эта тоска ноет иглой в сердце. Мозги не взрываются, а жаль, я бы хотел удержать внутри это щемящее чувство паники, которое вроде бы говорит тебе, что все произошедшее с тобой было совсем недавно, вчера… Но каждый отдаляющий меня день добавляется по литрам безысходной грустью. Конечно, все это сводило меня с ума, но я начинаю привыкать жить сумасшедшим. Вся эта ситуация, добавляет панических удушающих ноток в сознание.

Вроде бы тебя лишили воздуха, но ты ещё дышишь. Просто чаще стали диалоги с собой, где от имени Билла я говорю что-то себе. Нет, это не попытки стимуляции к жизни, так… обыкновенные обрывочные фразы. Вот и теперь:

- Том, пойдем порисуем, – говорит «малыш», и я иду.

И так почти любое действие. Но именно вот это порисуем… Я купил специальные мелки и учусь рисовать его лицо, злясь на себя что ни хрена не выходит. Только черные зрачки глаз, да немного линия скул. А вот волосы, я не научусь, наверное, правильно передавать их форму, обо всем остальном можно и не мечтать даже.

В один из дней после отъезда Кэтти, мне пришла, наконец, мысль, что я свободен от прошлого, что имею право делать с собой все что захочу. Мысль была дикой и где-то даже радостной. Срезать дреды с головы, эта мысль прекрасна. И в целом, я хочу изменить себя, очень. И я готов к этому.

Иду домой почти радостный, свою задумку мне удалось воплотить в жизнь. Теперь у меня длинные черные волосы, мне их нарастили, почти… почти как у него, и пирс, я снял его с губы, повесив это же колечко на бровь, именно в том месте где хотел Билл. Пьянящее ощущение бьется в груди, а пальцы дрожат от нервного возбуждения. Я бегу домой, стараясь не смотреть в пролетающие витрины магазинов. Только там в своей четырехстенной тюрьме можно будет посмотреть, и возможно обрести себя, когда увижу.

Что я хотел увидеть? Не знаю. Разочарованно оглядев себя, я понял, что это не я, и не он. Хотя я и похудел достаточно… На полу съежившись, прижавшись лбом к холодному стеклу сидит нечто, никак не связанное с нами обоими.

- Малыш, слушай, я ждал что это будешь ты?

- Какая глупость, как это мог быть я?

- Ну… я не знаю, просто надеялся.

- Том, может уже хватит мучить себя, пойдем ко мне, я соскучился до дрожи.



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная